Господа, небольшой синопсис.
А вы знаете, что фильм испанского режиссера Алехандро Аменамбра "Открой глаза" - есть изначальная версия "Ванильного неба"?.. Да, в "Открой глаза играла Пенелопа Крус...
В последствии Том Круз увидел сценарий этого фильма, сам фильм и возжелал купить его, дабы главную роль сыграл он, любимый. Сыграл хуже, кстати, чем в оригинале. И даже утащил у Аменамбра актрису - Пенелопу Крус:)
Плагиат, одним словом...

Наш молодой, но требовательный преподаватель задает порою сочинения. Краткие. на 20, а то и меньше минут. Но главное условие - нельзя писать то, что приходит в голову в первый момент. банальное, обыкновенное, то, о чем могут подумать все. Необходима оригинальность...
После показа нам фильма "Луна в бутылке" (настоятельно советую и рекомендую для просмотра), он задал нам написать небольшую работу на тему "Открой глаза". Как вы сами понимаете, происходящее на первой паре - крайне трудно воспринять...
Посему получилось нечто, за что мне поставили наивысший балл и автоматом зачет:)
Да, еще кое-что... Я понимаю, что открыть глаза в качестве прозреть в духовном плане - это замечательно, но все, кто написал о подобном получили не больше одного балла из десяти:) А посему: мне глубоко на то, что ВЫ подразумеваете под сим понятием:) Можно тупо прочесть и ничего не говорить, правда?:) Вот так и действуйте:)

Перепечатывая, я даже не стала изменять и исправлять сырое произведение, написанное неделю назад, но недавно мною полученное:) Во-первых - лень, во-вторых, так лучше ощущаются мои настроения с утра:))

Звук срывающихся с потолка капель и разбивающихся на каменных плитах пола раздражал именно своей стабильностью. Ненавистной, чертовой стабильностью.
Скрип, шорох, где-то мелькнула тень – местные обитатели соизволили уделить гостю внимание. Пушистый комок прошуршал совсем рядом, и я приподнялся, спугнув крысу. Приподнялся, не  раскрывая глаз, закрытых по своей воле.
Позвольте представиться – добровольный слепец, вполне довольный положением вещей. Теперь – довольный.
Да, многие люди называют меня отважным, инвалидом, безумным, юродивым, а некоторые – проклятым. За святого, к счастью, это сборище идиотов меня еще не принимает.
А началось все в самый обычный день…
Тогда я шел по улице то ли на работу, то ли на учебу – таких подробностей уже и не помню. Помню вот что: под ногами была грязь, втоптанные в серый асфальт бычки, мелкий мусор и какая-то листовка с фотографией маленькой девочки. Её лицо обнаружилось на ближайшем столбе, и я невольно пробежался глазами по тексту. Как всегда. Пропала без вести, приметы, кто видел… Хорошо еще, елси найдут полуразложившийся труп изнасилованного или замученного ребенка. Хорошо – потому что даже страшные известия хуже неизвестности. На мой взгляд.
У домов, в нише, сидит бомж, просит милостыню; по лицу видна вся страсть к алкоголю, но стало жалко старика; кинул монетку.
И шел дальше, видя грязь, разруху, мерзость и людскую глупость.
Добил меня мертвый котенок у обочины с запекшейся на грязной шерстке кровью. Кто-то мучил животное. А потом выбросил, как выбрасывают все себя в пропасть стабильности: дом, работа, семья, дом, работа, семья…
Просто таки «Кухня, дети, церковь».
Я усмехнулся, принимая решение, и встал как вкопанный посреди улицы. На меня наталкивались люди. Кто-то бранился, слышался мат, некоторые извинялись, иногда просто молча задевали плечом…
А я просто закрыл глаза. Наплевал на все планы, на эту всеми любимую стабильность – просто взял и закрыл глаза.
Навсегда.
Но вот же странная штука – человек всегда возвращается к тому. От чего бежал. Вот и я вернулся… Нет, я не открывал глаза, но выработал себе другой, безумный для других, план жизни. Создал свою стабильность, но от этого она не перестала быть самой собой.
Я – добровольный слепой.
Многие лета тем, кто живет во тьме!
Каждый день я брожу по комнате и ломаю, разбиваю или просто разбрасываю вещи. Но через десять лет уже научился понимать систему их разбрасывания и… м-м-м… разбития. Каждые 3 года система повторяется. Это стабильность.
А потом я иду в любое место и раздражаюсь от пресловутой… правильно, стабильности!
Вот и сейчас, я лежу в каком-то подземелье, ничуть не заботясь о здоровье, и слушаю звук стабильности.
Навязчивый, раздражающий звук падающих капель.
Всю мою жизнь мне все твердят: «Открой глаза! Открой глаза же, наконец!» На что я неизменно посылаю всех к черту, а более настырных – в еще более дальнее, но уже эротическое путешествие.
- Открой глаза, твою мать! – зло бросает мне кто-то совсем рядом. Грубо, неожиданно, странно.
- Кто вы? – Я снова приподнимаюсь на локтях, смотря сквозь закрытые веки в темноту.
Многие лета тем, кто живет во тьме.
- Нет, это кто ты? – голос раздражен и обеспокоен.
- Я – добровольный слепой, - я улыбаюсь в вечную ночь.
- Ты идиот, - безапелляционно заявляет голос. – Как можно быть добровольным слепым? Ты разве не видишь танцующие круги на внутренних сторонах век, когда ясно светит солнце?
- Вижу, - этот вопрос мне задавали часто, я успел от него устать.
- Ты трус, - вдруг грустно сообщил голос. – Ты боишься жизни, поэтому и закрыл глаза.
Мне стало обидно. Страдая нарциссизмом, я никогда не любил критику в свой адрес. А трусом меня не обзывали…
- ну и сиди тут с крысами и закрытыми глазами, - фыркнул голос и, щелкнув зажигалкой, хрипло затянул: - Многие лета тем…
Запахло дымом и я не выдержал.
Да.
Я ОТКРЫЛ глаза.
И замер.
Передо мной сидел человек с закрытыми глазами, у него на плече сидела крыса, в руке – тлел огонек дешевой сигареты.
- Смотри не пукни от удивления, - человек фыркнул снова и повернулся, не открывая глаз, к крысе. – Его крысейшество  кардинал Клемент, не будьте ли столь любезны…
- Что за бред! – не выдержал я. – У вас самого закрыты глаза!
- А я отрицал обратное?
- Нет, но…
- Я – трус и я это признаю. А добровольный слепой – это наш мир, позволяющий до поры до времени жить в нем.
Выходя из подземелья и искренне, как ребенок, радуясь краскам и во все глаза глядя на окружающее, я невольно повторял: «Открой глаза…»
Теперь эти слова обрели для меня другой смысл.
Многие лета…

Эльфийский лес.
При прочтении послушайте музыку... возможно, меня кто-нибудь поймет:)

Изумрудные кроны деревьев, чья листва отливала серебром, нежное пение птиц среди густого переплета ветвей и сверкающий на солнце родник, искрящимся потоком сбегавший по сглаженным веками разноцветным камням...
А на земле, покрытой мягким ковром травы, сидела девушка. Волнистые, золотисто-рыжие волосы цвета заходящего солнца сияли в лучах дневного светила, что прорывалось через тонкие листья, освещало изящный стан девушки в зеленых одеждах, нежные черты лица, подчеркивающие невероятно огромные карие глаза, и тончайшие запястья, опущенные в сияющий родник...
А где-то далеко была... война. Лязг и скрежет оружия, грохот щитов сливались воедино с последними вздохами умирающих и слезами убивавших. Бесконечный поток стрел и арбалетных болтов, сверкание клинков и доспехов, и три развевавшихся в вышине ясного, неимоверно синего неба знамени... И вечно льющийся поток человеческой и эльфийской крови... И безумный танец смерти... Крики, стоны, проклятия и молитвы несуществующему богу и уже исчезнувшим богам... И одинокий ястреб в синеве небес под горящим белым золотом солнцем...
... Он убивал. Он умирал сам. Но продолжал убивать. Ведь это - его долг. Иначе смерть. Нет, не его, хотя и ему не выжить в кровавом танце смерти, но смерть той, что стала для него новым солнцем, солнцем с волосами цвета заката...
Дым далекой битвы едва заметным облаком поднимался над уходящими вдаль деревьями... Но девушка по-прежнему сидела над бурно сбегавшим по камням родником и тонкими, длинными пальцами ловила искры воды у самого дна...
Шепот листвы стал постепенно затихать, успокаивающийся легкий ветерок, чуть колышаший волосы девушки, медленно исчезал... Причудливый узор темных ветвей, золотые просветы солнца сквозь нежную листву и тихое пение птиц... И прозрачный, сверкающий на солнце, хрустально-чистый родник... И шум реки за высокими изящными деревьями...
Последний резкий порыв ветра откинул волосы цвета заходящего солнца и открыл заостренные уши девушки, заставиви ту вздрогнуть от непонятной горечи. Последний луч пробивавшегося сквозь серебряные кроны солнца угасал на горизонте, а незаметно подкравшиеся сумерки поглощали в свои бархатные объятия дым давно проигранной битвы...
... Жизнь была побеждена смертью, кто смог выжить в кровавом безумии боя, умирал от гноившихся страшных ран, и лишь вороны кружили над погибшими в нелепой войне рас... Сверкание развороченных доспехов, поломанных и затупленных мечей,алебард уже отливало алым, разбивая на мириады осколков само пространство, не тронув лишь затоптанные в грязь и обильно политые кровью знамена...
Он умирал. Теперь уже навсегда. Но он смотрел не на последнее в его жизни солнце. Взгляд его  серо-стальных глаз был устремлен за нескончаемый поток реки, что несла кровь павших в тот родник, где в лесу на мягкой траве сидела девушка-эльфийка, где обреченные слезы потери летели к нежнейшим цветам среди корней исполинских, но тонких деревьев...
Он смотрел на лес, не видя его, но зная, что должен увидеть. Пусть и у самого порога смерти, но увидеть. А еще... еще успеть в последний раз взглянуть на свое солнце с волосами цвета заката... И запомнить ее лик и навсегда унести в бесконечность небытия хрупкое, но столь крепкое чувство... Любовь...
... Девушка подняла залитое слезами лицо к синему небу, где кровью искрился последний луч заходящего солнца и... засмеялась.
... Он видел ее. И улыбался в ответ на ее звонкий, чистый смех. Теперь он знал, что она будет счастлива... пусть не зная об этом, но будет.
Закрыв глаза цвета стали, эльфийский воин растворился в благословенной многими Вечности...
... Еще долго пел свою песнь темный родник, чуть сияя бликами бледной луны. Еще долго шумел и шептался листвой лес. Еще долго не смолкали птицы. Вот только девушка умерла быстро. Даже не заметив, что шагнула за врата смерти. Она просто встала, оставив тонкое, стройно тело в зеленых одеждах на по ночному холодной земле и, бесшумно ступая, прошла сквозь деревья туда, где всего сотню лет назад встретила свое солнце с глазами цвета стали...

Лес давно уже исчез, оставив лишь несколько полуистлевших стволов некогда красивых деревьев, но среди опустевшей черной земли, где ранее протекал прозрачный родник с дном из разноцветных камней все еще ходит призрак девушки с волосами цвета заходящего солнца...

12 мая 2007 года.

В осветительской ложе зажегся прожектор. Судьба медленно, словно боясь что-то пропустить, прошла между рядами кресел. На сцену вышел Случай и задумчиво взглянул в пустующий зал.
- Сердца бьются, - Судьба улыбнулась и подняла взгляд к бездыханному телу.
- А дыхания нет, - усмехнулся Случай и уселся на край сцены.
- Она любила? - Судьба вздохнула и опустила глаза.
- Тебе лучше знать, - пожал плечами Случай. - Хотя столько слез на могиле... Да и инфаркт.
- У них остался пятилетний ребенок, - Судьба вздрогнула и опустилась в бархатное кресло.
- Девочка?
- Да.
Случай отвернулся и взглянул в заколоченное окно.
- Будет дождь.
- Он всегда идет, когда кто-то начинает дышать, - Судьба откинулась на спинку кресла.
- А когда дышат, не бьется сердце, - Случай согласно наклонил голову и тут же запрокинул ее к потолку, рассматривая тело на белой лепнине потолка. - Девочка... Что с ней будет?
- Это тебе лучше знать, - невесело усмехнулась Судьба.


Белый ворон закричал, и он проснулся. Полежал с минуты, бездумно глядя на потолок, и повернул голову. Рядом была испачканная углем тетрадь.
И он испугался.
Белый ворон тоже боялся угля, но он нес его в клюве... Молчание всегда пугает.
Резко сев и откинув одеяло, он с облегчением вздохнул: на третрадь всего лишь падала тень от шкафа, создавая впечатление размазанного угля.
Скинув тетрадь с кровати, он поднялся и прошел в ванную.



- А почему бы и не уголь? - Судьба поднялась из кресла, опираясь на подлокотники.
- Потому что кровь, - Случай дунул на кружащуюся в воздухе пыль.
- Банально... - Судьба плотнее закуталась в шаль.
- Действеннее, - не согласился Случай.



В ванной плескалась кровь. Почти черная, густая, с тошнотворно-сладковатым запахом...
Как в фильме.
Или в бреду.
Он наклонился и тронул пальцами кровь. Попробовал на вкус, дернулся в сторону, не выдержал, склонился над раковиной. Его вырвало.
Открыв кран, он взглянул в зеркало.
Ванна была пуста.
Чиста.
Белоснежна.
Только одинокий таракан, философски шевеля усиками, полз возле водостока.
Хотелось прибить усача, но стало жалко.
А еще страшно.
Что вместо таракана его тапок будет в густой, темно-багровой крови, гладким озером застывшей в чаше ванны...
Так и не умывшись, он прошел на кухню.
Холодильник снова был пуст, как обычно.
Налив крепкого чая и выпив обжигающе-горячий напиток залпом, он быстро прошел в спальню, наступив по пути на по-прежнему валяющуюся на полу тетрадь с угольной тенью.
Одевшись и выйдя в коридор, он взглянул на себя в зеркало. Пригладив длинные волосы и вздохнув, он надел кроссовки и переступил порог.



Случай молчал.
- Почему ты бездействуешь? - не выдержала Судьба, с ногами забираясь на очередное кресло в первом ряду.
- Потому что я уже все сделал, - привычно пожал плечами Случай и улыбнулся человеку под потолком.
Тот лишь хрипло усмехнулся в ответ.



Утренние часы были странными. Пустота, свежесть, относительная тишина. Сонный ветер, сонное солнце, сонные птицы и уставшее от всего небо. Почему-то черное.
И белый ворон.
Тряхнув головой, он провел ладонями по глазам от носа к вискам. Стало легче.
Убрав со лба длинные пряди, он пнул какой-то камушек, извинился неизвестно зачем и пошел вдоль аллеи парка.
Аллея упиралась в чугунную ограду. Глупо упиралась, резко обрываясь у витой решетки.
Хоть бы кустами ограду прикрыла, чтобы черная земля не казалась столь жуткой.
А травы не было...
Стало страшно. Как утром.
Он медленно побрел вдоль ограды, изредко поднимая руку и касаясь кончиками пальцев черных витых прутьев решетки.
Черная земля, черные прутья, черное небо.
Белый ворон.
Вот только небо было белым от облаков, а ворон - черным.
Как грозовые тучи на горизонте...
Свернув вслед за змеей ограды, он увидел чуть впереди приоткрытую калитку. Оказывается, все это время он шел по маленькой, мощенной гравием дорожке. А та выводила за пределы парка.
На дорогу.
Он дошел до калитки и обернулся.
Парк был одинок. Его тоже стало жаль, как и таракана в ванной. Но возвращаться - дурная примета... Особенно, если решил идти вперед.
А оборачиваться - не дурная примета?..
Вновь тряхнув головой, он толкнул дверцу калитки и вышел на обочину дороги.
Серый асфальт был одинок. Как и парк.
Дорога была пуста, на той стороне стояли серые, хмурые дома.
Он ступил на дорогу.
Из-за поворота вылетел показавшийся огромным грузовик.
Страх больше не было, но тело по инерции шатнулось в сторону, водитель тоже успел заметить его и вывернул руль.
Завизжали тормоза, из открытого окна грузовика послышался мат, а у обочины под колеса грузовика упала маленькая девочка.
С зажатой в руке куклой.
Серенькое платьецо, огромные, раскрытые в непонимании глаза.
Кровь у виска.
Кровь под головой.
Капля на щеке.
Кровь или слеза?
Страха больше не было.
Зато появилась пустота.



Судьба поднялась на осветительскую ложу и выключила прожектор.
- Думаешь, все? - Случай пристально взглянул в заколоченное окно.
- Все. Не дышет. - Человек под потолком хрипло рассмеялся.
- Ей было бы страшнее жить одной, - Судьба тронула струны контрабаса, проходя по оркестровой яме.
- Вытри грим, - поморщился Случай, глядя на забившуюся в угол плачущую женщину.
- Я только-только полюбила... Это было страшно... жутко... Кладбище... - жалко свернувшись калачиком, она всхлипывала у края занавеса.
- Она скоро перестанет дышать, - кивнула Судьба на женщину.
- Сердце забьется? - Случай вскинул голову.
- Нет. Просто перестанет дышать. Как все.
Женщина закричала, сведенными судорогой когтями хватаясь за птичью голову.
Белое небо стало черным.
Дождь аккуратно бросил первые прозрачные жемчужины капель на землю.
Пятилетняя девочка сжимала любимую куклу, превращающуюся в саванн.
Белый ворон не кричал - выл.
А человек на белой лепнине потолка хрипло смеялся.

И вновь пролетают за окном знакомые места, тянется, тянется бесконечно песочный забор с багряной полосой. Стоят пыльные деревья с уставшей зеленью, заброшенная фабрика летит громадой мимо - и вновь, вновь все тоже чувство электрички. И чудиться: стучат колеса так же, как и прежде, подрагивают еле слышно стекла, а небо за окном мутное, серое, с потеками грязи...
Но нет. Не электричка.
Тише стучат колеса, не дрожат окна, стекла в них чистые, прозрачные до хрусталя.
Скоростной поезд из Санкт-Петербурга, а не электричка.
Но за окном - все те же знакомые места...
Вздыхаешь и опускаешь взгляд на книгу на коленях, на бегущие, словно пейзажи за окном, строчки. Но нет - слишком ярко горит солнце, уже у горизонта - но горит. Слишком яственно видишь пролетающие названия станций, даже сквозь строчки книги видишь стоящих на платформе людей...
"Химки", "Левобережная"...
А поезд летит и летит.
А все равно чудиться - будто в электричке, будто и не уезжала никуда. Будто едешь на работу или учебу, а за окном - привычный мир... Вспоминается институт, пропадает; новые станции, новые люди, новые и новые платформы, переходы, перонны... А везде одно и то же - привычка.
Будто и не уезжала...
Где, где же бурлящая внутри кипятком радость от возвращения домой, как обычно бывает после долгих поездок? Где веселье, беззаботное и яркое, чистое...
Пусто.
Странно.
Никогда раньше так не было...
И вновь - электричка.
Да нет же, поезд! Вокруг - гул голосов, шум, кто-то начинает уже доставать с верхних полок багаж, кто-то кричит, кто-то смеется...
Электричка.
Стучат колеса...
И нет радости - так странно.
Зато есть пустота.
Уезжала домой - была горечь расставания, как обычно бывает, тугие капли слез медленно выбивались наружу, терпкий комок застревал в горле. При раставании всегда так. А при возвращении домой - радость...
А ее нет.
Горечь была при прощании, а сейчас - пусто.
Плохо...
Но - пусто.
..."Нам ли печалиться, Алень?"


... Сидишь, ждешь. Поглядываешь на непривычную карту в пять разноцветных линий. Слишком мало для москвича, слишком много для торопящихся. Ждешь...
"Сколько?" - нервничаешь, сжимаешь ремень тяжелой сумки. "Сорок семь минут," - звучит в ответ нервный голос, приправленный грустью. Заглядываешь в глаза - грустит. Влага того и гляди сформируется в слезы. "Не надо плакать, я же еще вернусь!" - обнимаешь за плечи. "Конечно..." - Кивает согласно в ответ, пытается улыбаться, а в глазах - тоска. Как и в твоих.
Наливается там эта тоска соленной водой, стремиться вышибить себя из глаз прочь, прочь! Не сдерживайся, выбрось меня! я брызну, потеку, побегу по щекам! - кричит. А ты держишься, не даешь тоске вырваться, а она кричит-завывает...


Поезд начинает останавливаться, притормаживать... Убираешь книгу в сумку, надеваешь кожанную куртку, вздыхаешь. Оглядываешься - люди мечутся, одеваются, собираются. А ты сидишь и смотришь. И думаешь не о том.
Ни о чем не думаешь.
Ни о доме, ни о радости... Ни даже о прощании.
Пусто.
Вот поезд начал все медленнее и медленее тянуться к вокзалу, к платформе. Нудно, долго тянется, как время. Люди бегают, кто-то уже вытаскивает сумки в небольшой коридор, ведущий к выходу. А ты прислоняешься лбом к холодному стеклу - чистому, как родник, - и смотришь, смотришь... Грубый железный забор с облупившейся краской, разрушнный некогда красивый домик в два этажа, какие-то амбары, тюки, бочки... Люди мечутся муравьями, что-то носят, толкутся у амбара.
А ты смотришь и чувствуешь - пусто.
Кто-то в рыжем желете бежит вслед за поездом, останавливается, щуриться, идет обратно, кому-то машет рукой...
Пусто.
Где же радость?! Где хотя бы умиротворение от того, что вот он - дом!
Где?!
А люди уже тянуться к выходу. Все.
Делать нечего, приходиться вставать. Закидываешь на плечо одну сумку, оправляешь кожаную куртку, подходишь к другой, тяжелой, круглой, забитой под завязку вещами, подарками, сувенирами... Тащишься вместе с людьми к выходу. Людской поток останавливается, все ждут. Кто-то поудобнее перехватывает сумки, кто-то устанавливает чемодан у ног, кто-то смеется, кто-то тихо переговаривается.
А ты стоишь, молчишь, слушаешь вагон вокруг себя; и не слышишь.
Где-то позади, где осталось твое место у самого входа, на кресло присела пожилая женщина, опуская рядом спортивную сумку, чуть поотдаль: маленькая девочка держится за мать; за твоей спиной вздыхает кто-то.
С горечью вздыхает и говорит мужским голосом:
- Вот и все. Приболтались... - последнее: нараспев. Словно из песни...


... Сжимаешь нервно сумку, до боли в пальцах; сжимаешь. "Наша остановка?" - спрашиваешь в который раз, уже зная ответ и удобнее перехватывая плечевой ремень. "Да! Успеем!" - возбужденно отвечают, вскакивая и беря твою ручную сумку. Ты взваливаешь на себя громаду тугой вещевой и бежишь вслед, обходя людей.
"Туда!" - кричат, а ты в ответ киваешь, чтобы не сбить дыхание, оскальзываешься кедами на мраморном полу метро, чертыхаешься сквозь зубы, вскидываешь плечом - а ну как удобнее будет с сумищей-то? Но нет... все так же давит на плечо, оттягивая его, склоняя все тело набок; а ты бежишь, бежишь...
"Налево! - впереди взметается сквозь поток людей грива рыжих чуть вьющихся волос. "Хорошо!" - кричишь вслед и сбиваешь дыхание. Нет сил бежать, нет сил идти, а поезд - в ровно, а осталось - десять минут...
Если не меньше.
Останавливаешься на мгновение, перевешиваешь сумку на левое плечо, тебя вновь склоняет на сторону, а ты сжимаешь зубы и идешь быстрым шагом, не в силах больше бежать. Становишься в очередь на эскалатор, торопишься, следом тоже торопятся. Встаешь на ступеньку, смотришь вверх и начнаешь бежать. Ступенька, ступенька... Человек преграждает проход. "Пропустите, пожалуйста, поезд!" - то ли кричишь, то ли шепчешь; а женщина - толстая, некрасивая, неприятная, все же устапает, недовольно глядя вслед. Бежишь дальше и не слышишь - чувствуешь: тяжелые шаги бегущего сзади человека, прерывающееся дыхание... А ты бежишь, и следом - бегут.
Но нет. Затор - слишком много людей. А сзади - ну как услышать сквозь вечный гул и шум метро? - облегченный вздох: устали бежать. И ты устаешь, уже устала. Останавливаешься, сбрасываешь с плеча сумку, перегибаешься через ползущие вверх перила: долго ли?
Долго.
Терпишь, переминаешься с ноги на ногу, оборачиваешься:
"Не растраивайся!" - гладишь по плечу. "Хорошо," - улыбаются тебе с влажными глазами. Отворачиваются, смотрят вверх, запрокинув голову - как и ты делаешь, чтобы загнать слезы обратно. Или тугую влагу, все норовящую ими стать.
Люди начинают шевеление; живая, комками стоящая на ступенях масса начинает шебуршиться, ковырятся, кто-то что-то дастает, кто-то начинает двигаться вперед...
Ты тоже дастаешь билет из своей сумки с чужих... нет, родных рук, держишь его, прижимаешь, и вот: начинаешь судорожно искать глазами конец сгладившихся ступенек.
Находишь. Перешагиваешь и - бежишь...
Но нет, нет сил, дыхание не восстановилось, не можешь. Рядом берут под руку: " Время есть..." Смотришь на вокзальные часы: 15.53. Кричишь: "Осталось 7 минут!" Начинаешь прибавлять шаг, увлекая за собой держащего тебя под руку.
"Время есть! Успеем!" - обнадеживающе кричат за плечом.
Веришь.


Медленно идешь к выходу. Продвигаешься, сумку за лямки держишь - тяжело.
Двигаешься.
Идешь вперед, чуть поворот: выход.
Спрыгиваешь на платформу, тяжелая сумка тут же требовательно тянется вниз, к земле, а останавливаться нельзя: сзади люди, тоже с сумками, чемоданами. Все спрыгивают и борются с тяжестью. Все уступают тут же место остальным, лишь кое-где задерживаются, обнимая встречающих.
А тебя никто не встречает.
Никто.
Сумку держишь обеими руками, обходишь по кривой людей, смотришь - не туда повернула. Разворачиваешься, закидываешь на плечо сумку, кренишься всем телом; а выправиться не можешь, не получиться.
Достаешь свободной рукой сигарету из кармашка сбоку у ручной поклажи, хватаешь резко зубами, приминаешь фильтр. Вцепилась - не отпустишь. Судорожно ищешь там же зажигалку - находишь, поджигаешь.
Затягиваешься.
Быстро идешь, среди людей, среди потока, среди смеха и вопросов; кто-то что-то гордо вещает, кто-то радостно хохочет, а ты идешь, огибаешь всех, все сумки, чемоданы, тележки, огибаешь и затягиваешься, быстро, резко, как будто куришь в последний раз и времени больше не будет.
Даже дыма сизого не видно... Хотя нет, вот он: окутывает тебя на мгновение, рассеивается, сигарета стремительно кончается, а тебе никак: рука занята, моторика привычная: ко рту поднести, опустить руку вниз, пепел стряхнуть, даже если нет его.
Стряхиваешь.
Затягиваешься.
И идешь, идешь...
А внутри - пусто, только сизый, чуть в синеву дымок витает и смеется. Улыбается. Пустоту заполняет.
Да не заполнит.
Пусто.


... Вот они: платформы! Радостно кидаешься вперед, оборачиваешься, кричишь: "Последний рывок!" Слышишь в ответ: "Не могу... больше не могу бежать..." И глаза. Зеленые, задорные, грусть только чуть замутила, но и она забылась в безумной гонке. " Ну хорошо.... просто пойдем быстро, ладно?" - заглядываешь в глаза, улыбаешься губами; спешишь, торопишься.
А сзади: "Даже нет времени поплакать..." Как в метро еще было: "Торопимся так - не успеем поплакать, - и улыбка грустная, на тебя смотрит, - может сейчас начать?" А ты пугаешься, сжимаешь плечи человека одной рукой. "Не надо!" - говоришь, а на душе - тоска...
Но то - в метро, а здесь - почти успели!
Шесть минут остается...
Пять...
"Смотри, сразу после 12 - 10 вагон!" - радостно, улыбчиво говорит. Только все равно тоскливо. Горько; на тебя изредка косые взгляды бросает.
"Да! Но дальше - все по порядку пойдут..." Как в воду глядишь - по порядку.
Вагон 4 - это еще в метро углядела - далеко, дойти бы...
Торопишь шаг, убыстряешь, а дыхание сбито, не выравнивается; курить хочется, легкие сжимаются, расслабления молят, а ты все идешь быстро, идешь... Почти бежишь.
Шестой, пятый впереди...
"Еще два и - наш!" - смеешься на выдохе, с хрипом набираешь воздух.
"Вот он..." - то ли кричит, то ли вздыхает тихо совсем рядом...
Протягиваешь проводнице билет и паспорт, говоришь, разгоряченно улыбаясь: "Вот, успели, еле-еле... бежали". Зачем говоришь - непонятно. А все равно. Вбегаешь потом в вагон, оставляешь сумку, выбегаешь. Обнимаешь, чмокаешь, гладишь. Просишь не плакать. А тугой комок влаги - вот он, режет веки, копошиться жучина в горле, глотку продирает.
Больно.
Мерзко.
Горько...


Выходишь с вокзала, куда - сама еще не понимаешь. Выходишь, смотришь - то что надо! Знакомая дорога. Бежишь к кассам; бежишь, по привычке, чтобы не тормозить поток, массу, серую, цветную, гомонящую, орущую...
Сумку даже не ставишь - привыкаешь к боли в плече, покупаешь билет, хватаешь его, идешь к турнекетам. Тыкаешь как попало, осекаешься.
Быстро, судорожно перебирая пальцами поворачиваешь штрихкодом - есть!
Толкаешь вертушку, идешь...
Смотришь на табло - электричка лишь одна, на твоей станции останавливается.
Радуешься вроде, улыбаешься.
А внутри - пусто.
Даже дым рассеялся.
Развеялся...
Вновь ищешь пачку, вновь зажимаешь зубами - уже по другому, чуть сдержанее, понимаешь - успеешь.
Теперь - успеешь.
Идешь - все равно быстро. А иначе: плечо оттянет; шагу не ступить, вздоха не сделать.
Доходишь до первого вагона, затягиваешься последний раз, всем телом, душой, что вместе с телом набекрень - и бросаешь сигарету.
Вниз, под колеса поезда.
Ей ведь не больно.
А вот тебе - больно.
От пустоты, от синеватого дыма в этой пустоте, от пропавшей тоски.
Куда она делась, родимая? Ау!
Зовешь, не дозовешься...


... Поезд отъезжает, и чувствуешь: горько. Плохо.
Стоишь в прогоне, дверь еще не закрыта; через плечо проводницы машешь. Просишь: "Не плачь!" И видишь - зря просишь. И тебя просить о таком не надо.
Не стоит.
Перрон уходит прочь. Вместе с фигурой с ярко-рыжой, почти огненной гривой. И одинокой сумкой на плече.
Идешь обратно в вагон, садишься, облакачиваешься на спинку кресла.
Пустота накатывает.
Слезы глотаешь молча, слез-то и нет.
Внешне - нет.
А внутри - пламя, огонь, да все соленым поток заливает.
"Нам ли печалиться, Алень?" - слышиться веселый, беззаботный голос, там, далеко в прошлом, с забавной, старой кличкой.
Нам ли?..


Трясешься в электричке. Те же знакомые места. Еле слышное дребезжание окон.
Сидишь - книгу читаешь, ничего вокруг не замечаешь.
Вдруг входят: смешные, радостные, чуть пьяные. На головах: синий и розовый парики из завитушек. Не клоуны - улыбчивые арлекины.
Садятся, шутят с народом, пытаются людей разговорить; все улыбаются, на них глядя, а иногда, нет-нет да и бросят укоризненный или осуждающий взгляд.
Люди...
"Девушка, ну как вас зовут? Вот меня - Владимир! Ну что вы такая скрытная?" - слышиться сквозь грохот колес.
Девушка что-то пищит тонким, совсем молоденьким голоском, люди переглядваются, некоторые делают вид, что спят.
" Ну зачем вам имя ее?" - вступается за девушку какая-то женщина, то ли родственница ей, то ли нет: со спины и не поймешь.
" Так мы же общаемся! - возмущается мужчина в смешном парике. - Вам не интересно разве, откуда мы такие, с париками?"
"И откуда?" - улыбается, должно быть, женщина.
"С фестиваля пива! Сегодня первый день, открытие!" - Хвасается болтун в синем парике.
Все улыбаются, кто-то качает головой, кто-то - глаза закатывает.
А ты опускаешь глаза вниз, садишься удобно и читаешь. Не слышишь больше беседы, не видишь людей.
Вдруг - из омута словно вылетаешь. Очухиваешься. Смотришь: следующая станция - твоя!
Всего-то три остановки электричка и делает...
Еще чуть-чуть, пытаешься дочитать до конца страницы, норовишь перевернуть - ан нет! Выходить пора.
Прячешь книгу, только на обложке буквы виднеются: "Олди". Вздыхаешь, закидываешь на плечо сумку, идешь к переходу.
Заходишь, толпится вокруг народ, кричат, гомонят, гулкое эхо гуляет по переходу.
А ты идешь, чуть оскальзываясь кедами на скользких ступеньках, идешь и идешь.
Спуск, коридор, подъем.
Выходишь из коридора. вновь сигарету достаешь. Сегодня - можно так, сегодня - не иначе.
Зажимаешь вновь зубами, сильно, жестко, скорее: от усталости, чем от злости. Не торопишься, но и не спешишь. Чиркаешь зажигалкой, прикуриваешь. Вдыхаешь с наслаждением: пустота внутри вновь заполняется.
Пустота.
И сизый дымок...
Не окутывает, как на вокзале, сразу улетучивается.
Идешь. Пересекаешь дорогу, идешь дворами, сворачиваешь: скоро и дом покажется. Показался. Сворачиваешь, идешь, за угол: подъезды.
Радуешься вроде; а вроде - и нет.
Пусто...
Сигарету выбрасываешь прямо на дорогу: плевать.
Усталость гложет, давит каменюкой громадной на плечи, словно на титана - небо.
Давит, к земле тянет, норовит накренить еще сильнее, скособочить совсем до земли. До асфальта.
Достаешь ключ, открываешь домофон, заходишь, поднимаешься по ступенькам: тяжело, с выдохом, со сбивающимся дыханием. Не можешь поймать ритм, не можешь - вот и дышишь с хрипотцой, с трудом.
И не в сигаретах дело: легкие натруженные, развитые фехтованием - не в сигаретах дело...
В пустоте.


... "Нам ли печалиться, Алень?" - звенит где-то не грани слуха. Вздрагиваешь, отрываешься от книги, смотришь на бегущий пейзаж за окном поезда.
Не электричка.
Не радость.
Пустота.
Или печаль?


Ключ в замке - скрежет, привычный, еле слышный, но - скрежет. Душит, ранит, режет, царапает коготочками по душе. По пустоте. Гложет...
Открываешь дверь - темно.
Пусто.
Глухо.
Словно и не дом, словно - чужое все, не твое. Не ждали тебя, а ты пришел. Зачем, для чего? Кто ж ответит...
В коридор медленно выходит кошка. Смотрит осуждающе, обидчиво.
Укоризненно и возмущенно.
Непонимающе.
Протягиваешь руку, садишься на корточки - даже кеды не скидываешь, только сумку опускаешь, да курту кожаную по привычке оправляешь - ждешь.
Кошка подходит, нюхает. Обидно ей, тоскливо без тебя было, хоть дом обычно полон людей, хоть кормили ее исправно, гладили, ласкали, ан нет - обидно.
Любит тебя, а ты бросила.
Обидно.
Подло.
- Ну не надо... Пожалуйста. Извини... так получилось, - просишь.
Кошка вздыхает подходит ближе, нюхает.
Заглядывает в самые глаза, вздыхает вновь, тыкается мокрым носом в руку, пушистые щеки да усы ладонь щекочут.
Вздыхает вновь и тихо, на несколько мгновений - замурчала.
Признала.
Пустота гулко уходит, растворяя в себе осточертевший дым сигарет.
Приходит тихая, непривычная, странная радость.
Ты - дома.
Дома.
"Нам ли печалиться?.."

Забавно иногда наблюдать за вами, люди.
Потому что вы сами не знаете, чего хотите.
Потому что я - не человек... а очень хотел бы им стать.
Ведь человек - умеет любить.
Я остановился у подземного перехода и взглянул на дорогу. Через несущиеся машины бежала какая-то девушка, бежала так, словно... любила? Забавно...
Ну да, конечно же! Вон там, на той стороне стоит он, ее парень. Он тоже любит. Ее. В зажатой руке одинокая красная роза, самая дешевая из всех. Но самая прекрасная, потому что куплена с любовью.
Забавно, а что если?..
Иногда я меняю ход вещей. Не потому что я - зло или, тем паче, бог, а потому что я - завидую.
Забавно?
Быть может...
Девушка не успела ни вскрикнуть, ни обернуться, а летящий по дороге джип даже не сбросил скорости.
Девушка упала, ноги в модных, но дешевых босоножках с высокими каблуками странно выгнулись, неестественно изогнулась правая рука, да из-под белокурых, явно крашенных волос, расплывалась черная лужа.
Кровь.
Забавно?
Нет?
Странно...
Парень бросился к ней, бежал, несмотря на машины, но...
Я завидую?
Да.
Слишком сильно.
Парень подскользнулся, упал, но смотрящие неотрывно на девушку люди даже не заметили его. Он хочет подняться, но у него сломана нога, рядом жалко валяется смятая роза.
Даже цветок мне не жалко.
А что уж говорить про людей?
Ведь это забавно...
Я стал спускаться по грязным, заплеванным ступеням перехода. У самой последней ступени, на вонючей подстилке сидит безногий человек, протягивающий вперед руку и желающий людям добра и счастья.
К чему им это?
Ведь даже этот человек - он живой.
А я нет.
Безногий нищий вскрикнул и завалился набок.
А люди проходили мимо, неодобрительно косясь на лежащего калеку. Они думают, он так хочет привлечь к себе внимание, заработать денег...
Ведь всем известно, что все калеки, ущербные и даже юродивые в метро, переходах - всего лишь... как там люди называют это? "Мафия"? Пусть будет мафия...
А безногий человек, прошедший горячую точку, даже не знал о подземных законах. Просто еще не подошли к нему те, кто должен отбирать у него большую часть выручки за предоставленное место на их территории.
Поэтому этот безногий - хотел накормить больную, старую жену, ходящую под себя, и маленькую дочку - школьницу в темно-зеленой форме, над которой из-за ее нищеты издеваются все одноклассники.
Забавно...
Дети всегда жестоки.
Неосознанно.
Поэтому я - как ребенок.
Зависть - проклятая зависть! - толкает меня на ребячество.
Шалости.
Шутки.
С жизнями людей.
Я выхожу в метро. Через турнекет прыгает какой-то хорошо одетый, но нежелающий стоять в очереди за проездным мальчуган пятнадцати лет. Забавно, но ему повезло - женщина в темно-синей униформе как раз отвернулась.
Вот только я уже здесь.
Мальчугана ловит человек в штатском и куда-то уводит.
Вот женщина в красной юбке до колен и черном пиджаке - на плече модная блестящая сумочка из дорогого бутика. Сегодня она узнает, что ее маленький сын шести лет скончался от... пусть будет - рак легких. Нельзя курить при ребенке, даже если твоя сумка - стоит под десять тысяч.
А тот мужчина - он начнет курить, потому что его выгонят с работы.
Ведь я так хочу.
Забавно, правда?
А всему виной - моя зависть.
Потому что я не могу опьянеть от дешевого коктейля, или привязаться к сигаретному дыму, или привыкнуть к кофе по утрам.
Жаль...
А вон девушка и парень - с пивом. Пусть сегодня он ее ударит и у нее будет сотрясение мозга. Ведь она упадет на... скажем, удариться головой о высокий бордюр возле ее дома. А потом она скончается в больнице. И он захочет, чтобы его посадили в тюрьму, потому что он ее любил, и сам не знает что - или кто - толкнул его ударить ее. Несильно, просто по-пьяни разозлился...
А его не осудят. Судья не признает его виновным, и тогда он покончит жизнь самоубийством. Выпрыгнет из окна. Девятого этажа. И будет умирать долго...
Девушка засмеялась и поцеловала парня, тот пролил на пол пиво.
Смейтесь, пока можете, потом - смеяться буду я.
Ведь это будет забавно...
А там престарелая пара. Едут в метро. Они любят друг друга, несмотря на то, что старик - боится жену, а та им управляет. Но - любят... Значит этой ночью бойкая старушка сляжет с сердечным приступом, и скорая опоздает, как обычно... И после похорон жены, ее мужа схватит инсульт, а родственников у них нет.
Сын разбился в автокатастрофе с молодой женой и двумя детьми. Может, даже из-за моей зависти.
Забавно.
А старик он... он ведь сгниет заживо и умрет от голода, жажды... ведь он не сможет пошевилиться, а ему лишь один раз позвонят старые сослуживцы-ветераны и решат, что он спит. И он будет лежать еще несколько месяцев один, мертвый, в пустой, воняющей тлением квартире. А найдут его лишь когда работник ЖЕКа придет за квартплатой.
Ведь мертвые не могут получать квитанции по почте.
Забавно...
Вам нравиться это?
Мне - да.
Потому что все они любят.
А вон та девушка - она одинока. И она... похожа на меня? Наверное. Она не умеет любить, но очень хочет.
Как и я.
Значит все же похожа на меня... забавно.
Тогда пусть тот парень, с длинными темными волосами и горькой улыбкой на лице, недавно потерявший мать, познакомиться с ней. Он ее полюбит, а она - его. Пусть они будут счастливы.
Ведь потом я их найду. Встречу однажды на улице.
И отомщу за их любовь.
Или не встречу.
Иногда такое случается...
Забавно.
Но я не жалею о крепких семьях, любовь которых появилась благодаря мне и которую я не смог разрушить. Просто забывал.
Творящий смерти - демон.
Творящий любовь - ангел.
А созидающий и смерть и любовь - бог?
Значит, я - бог.
Забавно...





- Забавно... Послушай... Творящий смерти - демон. Творящий любовь - ангел... А творящий и смерть, и любовь? Бог?
- Человек.
- Значит все люди - боги?
- Да.
- Забавно...