Она кружилась и кружилась в темном танце...
И ее душа медленно растворялась в костре.
А глаза наливались светом серебряной Луны...

Она танцевала, и ночь очищала ее сердце от боли, причиненной ей человеком. Человеком, которого она любила…  Наверное, слишком сильно.

Она бросила щепотку какой-то травы в костер. Тот вспыхнул и засветился ярко-красным цветом.

Она танцевала под музыку леса – под шепот травы, на которую роняла соленые слезы; под шелест ночного ветра, который играл с ее длинными, иссиня-черными волосами; под журчание ручейка, в котором она купалась, прежде, чем начать свой безумный танец…

Пламя, вырвавшись за положенный круг, нежно обнимало ее обнаженное, изящное тело; пряный запах трав дурманил, а в голове лишь одна мысль: "Он меня предал".

Не прекращая танца, она подхватила с земли серый мешочек, высыпала из него в костер щепотку травы.

Первый мешочек

ВСПОМНИТЬ
Он и Она… встреча в лесу… солнце… первый взгляд… улыбка…

Она подхватывает еще один мешочек. Щепотка травы из него – в костер.

Второй мешочек

ЗАБЫТЬ
Красивая картинка рассыпается на искры и улетает в звездное небо.

Говорят, убитые мечты превращаются в звезды. Она нехорошо улыбается – сегодня ночью на небе прибавится несколько звезд.
Екнуло сердце.

Первый мешочек снова в руках. Щепотка травы уже летит в костер.

ВСПОМНИТЬ
Следующая картинка перед глазами.

Вечер… цветет липа… догорает закат… горячее вино… первый поцелуй… нежные объятия…

Но в костре уже щепотка травы из второго мешочка.

ЗАБЫТЬ
Второй раз екнуло сердце.
Невеселая улыбка… больно терять все это… эти воспоминания – все, что у нее осталось… И от них надо избавиться.

Щепотка травы в костер.

Первый мешочек

ВСПОМНИТЬ
И перед глазами глухая ночь…нет ни звезд, ни Луны…но тем, кто сейчас лежит в траве, сплетенные так, как только могут быть сплетены мужчина и женщина… тем, кто сейчас единое целое… им все равно… они счастливы…

Она теребит в руках второй мешочек…слишком больно… слишком много было счастья…
Трава в руках  уже мокрая от слез, но она все же брошена в костер.

Второй мешочек.

Картинка рассыпалась… счастье растаяло в ночном небе… Мечта стала звездой…

ЗАБЫТЬ
Снова резкая боль в сердце… она морщится, но уже может улыбаться…
Вот становится легче… улыбка превращается в довольно злобную ухмылку. Танец становится резче, движения наполнены дикой силой и ненавистью…

В костер летит не трава.
В костре первый мешочек.

ВСПОМНИТЬ
Последняя картинка наполнена болью… тихой яростью… и бессильными слезами…

Свадьба… красивая свадьба… лишь она не может радоваться... в глазах отражается ее любимый, который женится на другой…и его глаза – самое прекрасное, что есть на свете… потом ее искусственная улыбка… бокал вина с просьбой выпить "на память"… крики… суматоха… выносят его тело… его глаза…закрытые глаза, которые уже никогда не откроются… она исчезает в толпе…

Больно…

Она кусает губы… немного замедляет танец… в свете полной Луны видно, как с ее губ стекает алая струйка крови…
В костер брошен второй мешочек.

ЗАБЫТЬ
Вот и все…больше в душе ничего нет. Ни боли, ни воспоминаний…да и души-то почти нет…и уже совсем легко…и даже боль в сердце почти незаметна…

Утром, возможно, кто-то найдет ее тело около потухшего костра, ибо незачем жить тому, кто растерзал свои мечты и предал воспоминания… тот, чье сердце истекает кровью…
Но это будет утром…

А сейчас она кружится и кружится в темном танце...
Ее душа медленно растворяется  в костре...
А глаза наливаются светом серебряной Луны...

(...) Гаэторн пел. И сильный чистый голос его вздымался ввысь к усеянному звездами небу. Всё, теперь уже совсем небольшое, население Митлонда собралось вокруг него в полуразрушенном святилище.
Вокруг него и вокруг изувеченного тела, лежащего на алтаре в обрамлении свечей...
На небе мерцали звезды, кровавыми каплями отражаясь в чаше с вином, приготовленном для обряда. Ветер свободно гулял среди развалин, пробираясь под легкую одежду собравшихся и силясь погасить свечи.
Мы с Сариэль стояли рядом, вцепившись друг в друга так, будто боялись, что слуги Ангмара могут снова вернуться, чтобы завершить начатое и убить и нас — последних свидетелей падения Митлонда.
Девочка и сейчас, когда опасность уже миновала, ни за что не хотела отпускать меня. Да и мне самой было как-то спокойней, когда я чувствовала ее ладошку в своей руке.
Сейчас мы были друг для друга всем.
Я была ее матерью — не изувеченной прислужниками Врага, не поруганной, живой. Была ее отцом — не павшим на стенах нашего города, но сумевшим устоять и вернуться целым и невредимым к своей любимой дочери.
Сариэль же стала для меня воплощением всего Митлонда — каждой его улочкой, каждой башней, каждым камешком, каждой соленой капелькой и каждой морской волной, омывающей Серые Гавани.
Нам обеим казалось, что стоит только разомкнуть руки, как эта тоненька нить, связывающая нас с тем великолепным городом, которым еще до недавнего времени был Митлонд, просто исчезнет…

А Тин-Сильмэ пел…
Голос его дрожал от непролитых слез, но петь он не прекращал:

«Над седою волной не увидеть звёзд,
Над седою волной протянулся мост
Через день и ночь, через смерть и страх.
И нельзя помочь, меркнет свет в глазах...»

...Не прошло и нескольких дней после разрушения Серых Гаваней, как во всё еще тлеющий город стали сходиться эльфы из окрестностей Линдонского леса.
И мы взялись за восстановление Митлонда.
Но прежде — похоронили павших за него...

* * *

Посланница из Имладриса, прибывшая в Митлонд всего на какой-то час раньше орков Ангмара, принесла тревожную весть: враг собирается у долины Элронда.
Мы, не долго думая, стали готовиться в дорогу. Но — не успели. Слуги Ангмара, миновав Ривэндел, подошли к Гаваням.
Нам ничего не оставалось, кроме как принять бой.

...Исход битвы явно был понятен всем еще до ее начала. Нас было мало… слишком мало... Хотя — на одно безумное мгновение мне показалось, что я ошиблась — что Митлонд устоит.
Государь, вместе со всеми ставший на защиту города, воззвал к силе Нарья. И я не увидела — услышала, как огромной морской волной, поднявшейся по зову Корабела, снесло добрую часть наших врагов.
Однако — какой-то части орков и троллю, которого они с собой привели, все же удалось проникнуть в город. А потом — и во дворец короля…

Мы с Сариэль и посланницей из Имладриса спрятались у меня в библиотеке. Обе девушки, сжавшись в один дрожащий комочек, забились в самый дальний угол комнаты, а я схватила лежащий на столе кинжал и метнулась к двери, которую мы в спешке так и не потрудились закрыть до конца.
В оставшуюся щель я увидела, как в зал вошел, гремя доспехами, укутанный в черный плащ человек, а за ним — хромающий на одну ногу орк и огромный тролль, несущий на плече безвольно обвисшее тело.
Низ моего живота свело судорогой.
О, Валар… Как вы могли допустить такое?..
Я поняла, кто это еще до того, как тело, небрежно сброшенное на мозаичный пол, распласталось у испещренной вычурными узорами колонны. Сомнений не оставалось. Мой государь Кирдан Корабел был мертв…
Я поднесла ко рту кулак, чтобы не закричать. Но когда орк вынул меч и, резко взмахнув им, отрубил мертвому королю Митлонда правую кисть, я не удержалась и тихонько вскрикнула.
— Кольцо сними, — хриплый голос черного рыцаря заставил меня задрожать еще сильнее. Я вдруг поняла, что это — не просто человек. Морэдайн — черный нуменорец, предатель, служащий королю-колдуну Ангмара…

…Вжавшись в холодный камень стен такой некогда родной и любимой библиотеки, я беззвучно плакала, выронив на пол бесполезный теперь кинжал.
За дверью всего в нескольких шагах от меня измывались над телом моего короля, не желая даже после смерти оставить его в покое… А я — ничего не могла сделать. Кроме как — сидеть и смотреть.
И я — смотрела.
И — запоминала. Каждое слово, выплюнутое мерзкой пастью. Каждый жест, каждый взмах плаща.
Изломанное тело Кирдана за ненадобностью было отброшено в сторону. И я пыталась запомнить, вобрать в себя его вот таким — израненным, искалеченным, со слипшимися от крови волосами, разметанными по полу. Чтобы потом рассказать другим, что Кирдан Корабел сражался, как настоящий воин, и погиб, как настоящий король, — защищая свой город и своих поданных.

— Сними кольцо, — повторил черный рыцарь, обращаясь к трясущемуся, то ли от боли в ноге то ли от страха, орку.
Тот что-то прокаркал в ответ. Слов я не разобрала, но суть уловила. Ему было страшно прикасаться к одному из эльфийских колец власти.
После недолгой перепалки съежившийся орк все же попытался стянуть с пальца Кирдана Нарью.
И я почувствовала, как воздух буквально затрясся от жаркой волны, рванувшейся от безвольной руки Корабела. Я с силой зажмурилась и услышала, как страшно закричал орк. А когда открыла глаза, увидела, что он грязной кучей тряпья распластался рядом с мертвым Кирданом.
Морэдайн, совсем не удивившийся такому исходу событий, приказал троллю, все это время скучающему в стороне, привести в город подмогу. А когда тот, тяжело ступая по мраморному полу зала, ушел, медленно склонился к орку и, разжав ему пальцы, забрал Нарью.
А спустя несколько минут — покинул замок…

* * *

«Словно сталь в огне калёная,
Вырос над волнами солёными
Радужно-переливчатый мост —
Мост от звёзд и до звёзд...»

Гаэторн Тин-Сильмэ — пламенноволосый менестрель, пришедший в павший город вместе с другими эльфами из окрестностей Линдонского леса, пел.

«Над седою волной только чайки крик,
Над седою волной задержался блик.
В бусинах грозы, в белопенье волн
Соль моей слезы опрокинет челн...»

Гаэторн на миг умолк и устало закрыл глаза. Видно было, что песня дается ему с огромным трудом.
— Соль моей слезы опрокинет челн, — повторил он еле слышно…
Пальцы юноши продолжали мягко перебирать струны лютни, но с каждым новым аккордом силы его истощались, а тело словно таяло, становясь почти прозрачным.
«Еще немножко, и он и вовсе исчезнет», — вдруг подумалось мне.
Поежившись от очередного порыва ветра, я поплотнее укуталась в свой плащ, который все еще носил на себе следы недавней беды, и был пропитан запахом крови и пожарища.

«Словно в память о землях оставленных,
Черный парус на мачту поставим мы.
Парус, словно нож, перережет мост —
Мост от звезд и до звезд…»
(...)

Когда смертный, задержанный на границах города, вошел в тронный зал и, даже не преклонив головы перед королем, стал громко призывать его исполнить какое-то обещание, якобы данное когда-то его отцу, смутная тревога зародилась в моем сердце.
А когда в гневе отброшенный золотой венец со звоном покатился по мозаичному полу зала, я, еще не вполне осознавая суть происходящего, совершенно ясно поняла одно — если Финарато сейчас покинет Нарготронд, то уже не вернется никогда.
А он — уходил.
Шел на верную смерть. И ради кого? Ради смертного, чья судьба была предопределена уже причиной этого безумного похода.

Среди тех десятерых, что последовали за Финродом, был мой брат. Когда мы прощались с ним у ворот города, никто из нас не мог произнести ни слова. Мы лишь стояли обнявшись, и ветер трепал наши волосы и смахивал слезы с наших ресниц. И мне вдруг стало по-настоящему страшно. Я поняла, что все это будет — и ветер, и небо, и пение птиц вокруг, а брат мой сейчас уйдет, и я его больше никогда не увижу.
Как и моего Короля.
Как и этих девятерых, стоящих рядом.
«Что же ты делаешь, человек? — хотелось крикнуть мне. — Вы же не вернетесь — никто из вас… Весь этот поход за Сильмарилом — безумие!»
Но я молчала. Потому что так же хорошо понимала и еще одно: он и сам это прекрасно знает. Все они — и сам смертный, и Финарато, и те десятеро, — знают, на что обрекают себя.
Тогда — зачем? На этот вопрос я не находила ответа.
А они уходили — двое людей, которых я любила больше всего на свете. Мой брат и мой Король. И я не в силах была их удержать.
— Я с вами хочу, Гил, — я запнулась, поняв, насколько по-детски прозвучали мои слова.
— Я знаю, — Гилдор улыбнулся и провел рукой по моим волосам.
— Возвращайтесь скорее, — чуть слышно прошептала я.
— Конечно, — так же тихонько ответил он.
Но оба мы прекрасно знали, что этого уже никогда не произойдет.

Принимая на себя честь быть стражем,
клянусь служить верой и правдой своему лорду во всех делах его;
клянусь всегда быть рядом с ним даже если все отвернутся от него;
клянусь следовать за ним, куда бы не завела его судьба;
клянусь сражаться за него, пусть даже все армии мира объединятся против него; клянусь идти за ним до конца, каким бы он ни был;
клянусь следовать этой клятве до последней капли крови.
...И вечная тьма и забвение мой удел, если я забуду эти слова...

Никто из рожденных в свете древ Амана не мог себе и представить, что когда-нибудь все закончится. Вся наша жизнь от самого рождения была наполнена радостью и счастьем. С детства мы могли делать то, что приносило нам радость. Даже кропотливая  и тяжелая, как могло бы показаться, работа в кузнице всегда приносила нам радость. А ведь и не могло быть иначе, ведь все труды наши вознаграждались созерцанием творений, которые мы создавали. Прекраснейшие чаши, кубки, ожерелья сверкали драгоценными камнями и радовали взор всех, кто их видел.
Повзрослев, я принял решение присоединиться к кузнецам, и попытался стать равным им. Меня не смутили даже трудности, с которыми пришлось столкнуться, и разочарования первых неудач. С каждым новым творением  умение росло и приносило все больше радости мне и моим друзьям. Между нами не было споров, разве только кто лучше в мастерстве, но каждый в одинаковой мере радовался за своего друга, когда у того получалось создать то, что он представлял. Вместе мы делили радости побед и переживания неудач.
Но как бы мы все не старались, даже вместе мы не могли превзойти Феанаро сына Финве. Все наши творения не могли сравниться с его мастерством. В каждой вещи была частица его пламенной души, в огне которой они рождались. Все его творения, начиная от ожерелий и заканчивая мечами, казалось, были живыми и имели свою душу, такую же пламенную, как и у их создателя.
Но величайшими из них были Сильмарилы.
Никто из нас ему не помогал, да и никто больше не был способен на такое. Когда он нам их показал, его лицо светилось не меньше самих камней. Всем сердцем привязался он к своим творениям, и не было счастливее его в те дни. Тогда и присягнули мы на верность Феанаро, ослепленные пламенем его души. Позже я много размышлял, правильно ли я поступил, присягнув ему на верность, размышляя о всех делах своего лорда, но что сделано, то сделано и клятва дана.
А после этого мне осталось либо исполнять ее, или умереть, исполняя ее.
...Прекрасные дни закончились. Умы нольдор отравлены Мелькором. Началась смута в доме Финве. Мы вознеслись в своей гордости выше Валар, мы забыли, кто привел нас сюда и что мы пришли по собственной воле. Сколь искусны были мы в мастерстве, столь высока стала наша гордость. Не мне судить моего лорда — даже у видевших свет Амана не было в груди такого огня и неведомы нам боль утраты любимого отца и Сильмарилов.

...клянусь служить верой и правдой своему лорду во всех делах его...

Будьте прокляты эти слова. Кто это? Неужели это мы? Кто эти звери, решившиеся на убийство своих братьев? Подлость Моргота по сравнению с нами кажется детской шалостью. Они ни в чем не виноваты!!! Они не воины!!! Они лишь мореходы и менестрели...  
Не звучать больше их прекрасным голосам на берегах моря, не плавать их лебедям по владениям Ульмо.
Будь я проклят, будь проклят этот меч, подаренный Феанором. Кровь всех тварей Моргота не смоет с него позор крови своих братьев.
А кто это? Это не может быть мой король. Нет. Я не верю. Неужели это он сподвиг нас на убийство??? Да. Это он. Все так же пылает его взор и местью горят его глаза. Нет, я не вынесу… бросить все и вернуться...
О Валар, мне жить с этим грехом до конца своих дней. Вы правы, мы станем лишь тенью себя, и ничто не спасет нас, никто не выдержит тяжести мира…Чертоги Мандоса! Это спасение! Линттар, ты безумец! Нигде и никто тебя уже не спасет от себя самого... Забудь, это не выход, вставай и иди… пусть тебя никто не поймет и не простит. Пускай!!! Клятва дана!!!
Выполняй ее, или умри выполняя.

...клянусь всегда быть рядом с ним, даже если все отвернутся от него...

Неужели огонь гнева превратил его в безумца? Стражи обязаны защищать своего лорда, порой даже от него самого. «Но что я мог сделать?» — спросил я у себя. «Скажи это нольдор на том берегу!!!» — тут же последовал ответ. «С ними все будет хорошо... Они вернутся к Валар, их простят, они не повинны в резне».
«И ты веришь в это??? Ты веришь в это, зная тех, кто там остался? Теперь они ни за что не вернутся! Любыми путями они придут в Средиземье, пусть все силы мира будут против них. Они докажут, что они нольдор. Гордость и злость обиды им помогут». «Что это, кто говорит со мной?». «Это ты сам, вернее, то светлое что осталось в тебе...» «Я схожу с ума. Я сошел с ума...»
Вставай и иди, ты нужен своему королю. Когда-нибудь огонь безумия пройдет. Ты давал клятву, вставай и иди — выполняй ее, или умри выполняя».

...клянусь сражаться за него, пусть даже все армии мира объединятся против него...

Как сладко битвы упоенье, когда огнем горит клинок, когда твой взор и чист и ясен, а миг победы так прекрасен… Дагор-нуин-Гилиат. Первая битва с орками, 10 дней, в смуте которых я забылся от угнетений, терзавших меня. С новой силой вспыхнул огонь, который, казалось, потух после Альквалонде и сожженных кораблей.
Вспомнилась гордость, с которой я приносил клятву на верность Феанаро, да и сам он, как показалось, начал отходить от безумия, охватившего его. Пламя, сжигавшее его изнутри, нашло, наконец, выход наружу. Так же как горели его глаза, горел пламенем его меч. И орки в страхе бежали перед нами. Мы действительно поверили, что нашли свободу здесь, в этой неизведанной стране. В наших сердцах вспыхнуло пламя, которое, как казалось, могло смести разом всех тварей Моргота и его самого. Пусть их было бы в десять раз больше, мы сокрушили бы и их. Тогда нам казалось — нас ничто не могло остановить.

...клянусь идти за ним до конца, каким бы он ни был...

Если это моя смерть, то я рад, что приму ее, сражаясь рядом со своим королем.
СТОЙ!!! Какая смерть??? О чем ты бредишь??? Помнишь кто ты, и какова твоя клятва? Сражайся, пока в твоей груди бьётся сердце, сражайся, пока в руке зажат клинок, сражайся, пока в глазах горит огонь.
СРАЖАЙСЯ!!!
Никто не сможет тебя остановить, пока ты сам не сдашься. Один против двоих, десятка, сотни, тысячи — ты выстоишь, ты не сдашься и не отступишь, пока есть опасность для твоего короля. Удар, еще удар, отход, удар. Танец смерти из стали, крови и огня. Теперь ты не думаешь ни о прошлом, ни о будущем, есть только настоящее. Теперь ты не чувствуешь огня в груди, ты сам стал огнем. И никто тебя не остановит. Ты дал клятву, ты выстоишь. Ты выстоял.

...клянусь следовать этой клятве до последней капли крови...

НЕТ. Этого не может быть! Почему? Почему он, а не я?  Ведь стражники гибнут первыми, защищая своих лордов...
Неужели это все? Неужели его огонь потух навсегда? «Нет, он будет гореть в каждом из нольдор, в тебе, в его сыновьях, в каждом из его народа. Пока живы те, кто его видел, до тех пор и жив его огонь в их сердцах…»
- Линттар.
- Да, мой лорд?
- Как всегда верен, хотя сам не лучше выглядишь, чем я. У меня к тебе просьба, позаботься о моих сыновьях.  Ты выполнишь?
- Кляну...
- Не надо клятв, я и так обрек тебя на муки совести, просто скажи.
- Я сделаю все, чтобы уберечь их.
- И еще возьми этот стяг, пусть он будет у тебя.
- Но это ваш личный стяг, не лучше ли отдать его Маэдросу?
- У них будут стяги, много стягов, но это особенный, пусть он останется у тебя, у моего верного стража. Позаботься и о нем.
- Клянусь, что он будет утоплен или в моей крови, или вы увидите его развивающимся на вершине Ангбанда.
- Если я его увижу на вершине Ангбанда, то я улыбнусь в чертогах Мандоса.

...Он не безумец — у безумцев не бывает таких глаз. Все смешалось в них, и гнев, и злоба, и спокойствие, и обреченность. Одного я не увидел — сожаления о том, что сделал.
А сожалел ли он об Альквалонде и сожженных кораблях, не знает никто кроме него. И он ушел. Нужно идти и мне. Ведь я Стражник Феанора, а пока жива частица его огня во мне, жива и моя клятва.

...и вечная тьма и забвение мой удел, если я забуду эти слова...

(...) Поздно вечером в Тулузу пришли катары. Я узнала об этом от брата Жуля — того самого студента Парижского университета. Он пришел к стенам собора, и мы с ним долго разговаривали через небольшое окошко.
Потом, воспользовавшись темнотой и смятением, царившим в городе (Ратмир, периодически наведывающийся ко мне, рассказал, что в городском Капитуле творится полный бардак: Монфор обвинил Людовика IX, королеву-мать, эна Раймона, эну Сансу и папского легата (!) в ереси (!!!), и теперь там проходит что-то типа суда над ними всеми) брат Жуль привел ко мне двух братьев и сестру из того самого селения у часовни святого Михаила.
Я рассказала им о разговоре с отцом Анри и посоветовала как можно скорее покинуть Тулузу. На что брат Жуль сказал, что они и сами бы были рады, но ворота города уже закрыты и вряд ли их откроют до утра, тем более — сейчас, когда почти вся городская стража созвана к Капитулу.
Нам оставалось лишь молиться.
И мы молились.
И, стоя за толстой каменной стеной собора Сен-Сернен, я чувствовала их — моих братьев и сестру. Чувствовала каждой клеточкой своего тела. Мне казалось — их руки ободряюще касаются моих рук; их лица, почти скрытые ночной полутьмой, совсем рядом с моим лицом; а наши души — узницы бренности наших тел, — сливаются воедино…
И даже холодный камень стен собора Сен-Сернен в тот момент не был для нас помехой.

…Вскоре после того, как мои братья и сестра ушли, Ратмир сообщил мне, что безумный фарс, устроенный Монфором в Капитуле закончился. А буквально через несколько минут в двери моей кельи проскользнули две фигуры. Одного человека я узнала сразу — то был III консул Тулузы.
Второго выдал голос. Я очень хорошо запомнила тот вечер, когда он и его свита решили «почтить» мой город своим визитом.
— Ты уверен, что здесь безопасно? — закутанный в плащ Монфор говорил срывающимся шепотом, но я отчетливо слышала каждое сказанное им слово.
— Вам не стоит переживать, мой принц (принц??!), — консул лихорадочно огляделся, но в комнатке было довольно темно, поэтому я так и не узнала, то ли он просто не обратил на меня внимания, то ли вообще не увидел, — сейчас шум и суета улягутся, и я выведу Вас из города.
— Но ворота…
— Для меня  откроют… Слышите? Кажется, граф пошел к замку. Давайте, пока есть возможность… — консул мягко подтолкнул графа к выходу, и окончание фразы я не расслышала.
Отказываясь поверить в такое предательство, я метнулась к окну. Было темно, да и размер окошка, надо сказать, оставлял желать лучшего, но все же мне удалось разглядеть две фигуры, мелькнувшие у стен собора и тут же растворившиеся в ночном полумраке.
В бессилии опустившись на пол кельи, я хотела было хорошенько поразмыслить над тем, невольным свидетелем чего мне довелось стать, когда услышала такой до боли знакомый и родной голос:
— Адриана!
— Эна Санса? — не веря своему счастью, я вскочила на ноги.
— Адриана, Франциск рассказал мне, что случилось. Не бойся, мы найдем способ освободить тебя, — лицо графини Тулузы казалось особенно бледным на фоне сгустившихся сумерек.
Сначала я не нашлась, что сказать. Да и как можно сказать такое самой близкой подруге?
— Ваша Светлость… эна Санса, — я запнулась, — у меня было время… я все хорошо обдумала и… Я готова принять смерть.
Наверное, она ожидала услышать от меня что-то подобное, но все равно, я видела, насколько тяжелым для нее стал мой ответ.
Мы еще немного поговорили (я рассказала о предательстве III консула), и она ушла.
…И сейчас я молю Небеса, чтобы ее сердце сумело простить и принять мой выбор.

* * *
А потом — случилось страшное...
Мне кажется, я до сих пор слышу ужасные, рвущие душу крики пытаемых. Крики людей, повинных лишь в том, что они нашли в себе силы отказаться от служения дьяволу и его приспешникам.
Весть о том, что в городском Капитуле пытают моих братьев и сестру (тех самых, с которыми еще час назад мы молились вместе), мне принес Ратмир. Он рассказал, что после безумной пародии на суд, устроенной Монфором, они пытались покинуть Тулузу, но стража у городских врат, буквально в последний момент получившая распоряжения от епископа Фулькона, не пропустила их.
Уйти удалось лишь брату Жулю.

Они кричали так, что, я в этом полностью уверена, — их крики слышал весь город. А я сидела на полу темной кельи собора Сен-Сернен, вжавшись в  холодный угол, и плакала, беззвучно, лишь одними губами, шепча молитву Всевышнему. Не понимая, за что Он обрекает на столь ужасную смерть лучших из Своих детей...
Ратмир периодически приносил мне новые вести из Капитула. Он стоял там на страже, поэтому был в курсе всего происходящего.
...вот стражники вынесли окровавленного, потерявшего сознание от многочасовой пытки, брата Жеана... Его место тут же заняла девушка, имя которой я так и не успела узнать...
...потом привели второго юношу... Я помню его — он был молод, совсем еще мальчишка... Ратмир сказал, они пытали сестру у него на глазах...

...Убийцы! Палачи! Демоны, облекшиеся в рясы служителей Божьих!
Господи, неужели Ты не видишь этих злодеяний?! Неужели не защитишь Своих детей?
И я плакала, тщетно призывая Бога обрушить небеса на головы нечестивцев.

Потом снова появился Ратмир и сказал, что юноша, которого подвергли пытке последним, не выдержал и прочел Кредо. Его, возможно, помилуют.
Девушку (Ратмир сказал, что из Капитула стражники выносили ее на руках, так как ее ноги превратились в сплошное кровавое месиво) и брата Жеана бросили в темницу.
Что стало с ними дальше, я не знаю. Надеюсь лишь, что мы по воле Господа свидимся с ними на Небесах... (...)